Янис Петерс: «Я не пророк, но...»

- Почему именно поэта назначили послом Латвии в России? Пусть вы человек дипломатичный, но вы не дипломат по образованию и карьере.

- Я дипломатичен. Это так. Во многом назначение было закономерным, но в чем-то и стечением обстоятельств. Закономерным, потому что Годманис и Горбунов видели, что я не любитель обжигаться горячей кашей (по-русски: пороть горячку). Думаю, потому меня и назначили.

Я и теперь, по прошествии времени, вижу, что мой взвешенный подход (за что меня радикальные силы Атмоды упрекали) послужил на пользу дела. А если бы я действовал экстремистски, все могло бы кончиться очень плохо.

Но есть еще один аспект, о котором мало говорят. В 1989 году после выборов народных депутатов СССР мы, 52 человека из Латвии, попали в Москву. Мне этого хотелось, потому что я знал, что дальнейшая судьба всего, что произойдет в Советском Союзе, будет решаться в Москве.

Когда Годманис почти в ультимативной форме предложил мне перенять под свое руководство постоянное представительство Латвии в Москве, я подумал, что здесь со временем может быть посольство Латвии. И согласился. Тем более что это позже подтвердил Чингиз Айтматов, мой старый друг и советник Горбачева, когда мы осенью 1990-го пригласили его на освящение красно-бело-красного флага. Он произнес речь и закончил ее словами: «Я верю, тут будет посольство».

Меня это особенно вдохновило, потому что раз в это верит советник президента Советского Союза, то поверил и я. А я, как мы уже говорили, дипломат по природе...

- У нас в Риге живет и работает украинский посол Чилачава - поэт, как и вы. Получается, занятия поэзией располагают к дипломатии?

- Похоже, что так. Пабло Неруда был послом Чили во Франции - до переворота. А литовский поэт Балтрушайтис - послом в Советской России...

20 лет спустя

- Могли ли вы тогда, в период Атмоды, представить себе, какие безобразия будут происходить у нас в Латвии?

- Я не пророк, но и тогда не был уверен, что будет очень легко. Знал, что будет очень трудно.

- Ваше мнение по поводу «Замка света»?

- Теоретически такая библиотека нужна - национальный замок света. Но нужна ли она в таком виде, как ее спроектировали? Не берусь судить. Биркерт, несомненно, выдающийся архитектор. Но спроектировал здание еще во время Атмоды, когда у нас все приходили в восторг почти от всего, что шло с Запада, и от западных латышей. Можем ли мы сейчас это строить, я не знаю.

Есть такая латышская пословица: Ko nevar celt, to nevar nest («Что невозможно поднять, то невозможно нести»). Но бывший политик Индулис Эмсис сказал так: «Что невозможно поднять, то можно тянуть». Не знаю, можем ли мы потянуть «Замок света».

- Не потянуть, так навариться. Тем более что у слова celt есть еще значение «строить». Кстати, если бы название «Замок света» не было таким пафосным, то к нему все относились бы проще.

- Это такое образное чувство у латышского народа. Латыши - большие поэты. Я об этом нередко думаю. Мы способны лирически петь, сдвинув плечи вместе и раскачиваясь. Но когда приходится воевать, мы воюем так отчаянно, что все диву даются. Мы во время Первой мировой хорошо сражались, в революцию сражались, за Латвию против Бермонта отчаянно дрались (единственный раз, когда воевали сами за себя) и как легионеры «хорошо» сражались.

Вот вам огромное противоречие: всеобъемлющее пение, проникновенная лирика и такая способность сражаться. Причем большей частью не за свою страну, не за свой народ. Это вопрос ментальности и исторических обстоятельств. Для меня это загадка. Тут стихотворением не отделаешься. Чтобы ее решить, нужна по меньшей мере поэма.

Сила слова

- Может, вы и сами знаете, что ваш день рождения 30 июня совпадает с днем рождения буйного боксера Майка Тайсона. Мне кажется, и вам присущи бойцовские качества. Но в отличие от того психа, сила дает вам спокойствие, не так ли?

- Н-ну, я довольно настойчив, часто упрям. Но не агрессивен. Свою силу я порой ощущаю, особенно когда был в зените поэтической славы. Мне было что людям сказать, и я видел, что они от этого что-то получали. Это давало ощущение силы.

- Ваш отношения с кризисом? Вас он затрагивает?

- Я живу с авторских гонораров и пенсии. Посмотрим, как он в ближайшее время затронет ставку гонораров. Это если эгоистически думать только о себе. А если думать о государстве, то, конечно, и меня касаются тяжелые дни жителей моей страны. Переживаю...

- Пусть вы говорите, что не пророк, но в России отношение к писателям и поэтам именно таково. На встречах с читателями им задают вечные вопросы: кто виноват? что делать?

- Нам такие вопросы задавали в советское время. Поэты Имант Зиедонис, Имант Аузиньш, Марис Чаклайс, Ояр Вациетис, Визма Белшевица, позже Кнут Скуениекс, когда вышел из заключения, не только читали стихи на встречах, но неизбежно вели потом беседы с читателями.

Нас засыпали вопросами и записками. В Ригу тогда приезжали крупные русские поэты - Евтушенко, Вознесенский, Рождественский, Ахмадулина. Окуджава пел свои песни. Их спрашивали не только о поэзии, но и о том, как жить дальше. Они как могли отвечали. И если даже ответы не удовлетворяли спрашивающего, то видно было, что они ложились лечебным пластырем на душу.

Естественно, известные поэты знали больше, их выпускали за границу, для них мир был более открыт, чем для простых людей. Такова была жизнь интеллигента: с одной стороны - больше цензуры, с другой - больше ласки. Кнут и пряник.

Песни и песенники

- Оказывается, Раймонд Паулс написал примерно сто песен на ваши слова. Никогда бы не подумал, что так много...

- Я думаю, что их намного больше. Сотня песен - это только для театра. На каждую пьесу от 10 до 20 песен. Раймонд их даже не считал. Песен у меня несколько сотен - не только с Паулсом, но и с Иваром Вигнером, Улдисом Стабулниексом, Мартиньшем Брауном, Петерисом Плакидисом, Гедертом Раманом, Паулом Дамбисом...

Я раньше не считал, а к семидесяти годам решил подсчитать. Моих книг, оказывается, выпущено более миллиона экземпляров. Одну только тонкую детскую книжку на латышском Kovвrnis korо («Галка в хоре») в советское время выпустили тиражом 60 тысяч. Представлю - так волосы дыбом. Мне даже неловко это говорить молодым поэтам, у которых хорошо если тысяча выходит.

Или вот «Кузнец кует на небе» - на русском вышла в сто тысяч экземпляров. А из всего миллиона половина - книжки на латышском и русском про Раймонда Паулса. Впрочем, я тут слишком увлекся количеством, а литературу не меряют мешками и килограммами.

- В России есть понятие «поэт-песенник», которое вроде бы ниже, чем просто «поэт». Вы эти два аспекта отделяете в своем творчестве?

- Я начинал как поэт. А это русское разделение на поэтов и песенников заставляло некоторых моих латышских коллег смотреть на меня с подозрением или с иронией вплоть до зубоскальства, когда я стал писать тексты для Паулса. Наверно, если бы я не продолжал выпускать и книги стихов-не песен, то так бы песенником и остался.

Стихотворение как текст привлекает внимание далеко не всех. То ли дело песня. Мелодия уносит слова поэта в народ. Выдающаяся латышская поэтесса Визма Белшевица больше была известна в кругах интеллектуалов, пока Паулс не написал песню Kamola tineja («Сматывающая клубок») на ее слова. После этого она стала невероятно популярной в народе.

Нет, признаюсь, что в советское время я все же немного переживал, что меня считают песенником. Но сейчас, оглядываясь назад, вижу, что работал плодотворно. И объективно оцениваю: что-то пущено на ветер, что-то было очень серьезно, а что-то даже сыграло большую роль в самосознании нашего народа. Например, я горжусь песней «Моей Родине», которую поют на Праздниках песни. Она достойно несет свои обязанности перед народом, перед историей...

- Она ведь была написана еще в советское время?

- Да, в 1973 году Раймонд Паулс однажды сыграл мне какую-то мелодию. И говорит: «Янис, это что-то народное, мы можем посвятить ее столетию Праздника песни. Дадим ее спеть Виктору и Норе» (Лапченку и Бумбиере). Написали песню...

Через пару месяцев он мне говорит: «Знаешь, что происходит? Когда Виктор с Норой поют, то люди в зале встают». Это в домах культуры и колхозных клубах. Еще через пару месяцев он говорит: «Нужно переписать песню для хора». Кажется, это была первая песня Паулса для Праздника песни.

На столетие Праздника минкульт эту песню запретил исполнять. Но вот психологический феномен - все говорят, что «слышали» тогда эту песню. На самом деле ее спели только в 1975-м, не на юбилейном, а на очередном Празднике.

Вот еще чем интересна эта песня. Некоторые ортодоксы латышской эмиграции тоже не разрешали эту песню исполнять. Но тамошняя молодежь мне писала, что поют ее назло запретам. Видите: здесь она не годилась как буржуазно-националистическая, а там - как красная советская. Это значит, что раз песню не принимают идеологически одержимые функционеры, то с ней все в порядке. Нормальные люди, слушая ее, ликовали и тут и там.

Вершители судеб...

- Может, поэтому вас в одной статье назвали «человеком, который изменил судьбу Латвии»?

- Это уже чересчур. Я думаю, такой человек - Михаил Горбачев, пусть даже он сам того не желал. Не планировал.

- А не Ельцин, отпустивший Латвию на все четыре стороны?

- В начале всего Горбачев. Его за многое можно критиковать, но крупные перемены начал именно он. По существу, ведь и Ельцина породил Горбачев. Может, он и дальше остался бы у руля, если б не сделал то, что его в конечном счете погубило. А именно: если б не созвал 19-ю партконференцию и не заговорил о возможности альтернативных выборов.

Если бы не это, то нас, депутатов от Латвии, в Москве бы не было. Была бы одна лучшая доярка, двое токарей и четверо моряков. Но мы выдвинули кого хотели, никакой ЦК не утверждал тот список... В этом заслуга Горбачева: он допустил такие выборы. И этим изменил судьбу и СССР, и Латвии.

Без этих выборов Народный фронт не пришел бы ко власти. Мы ведь решили идти парламентарным путем, восстанавливая Латвийскую Республику, а не как в 1905 году - с охапками сена и спичками. И вилами.

Латыши и балтийцы продемонстрировали парламентарный и поющий путь. И наша судьба была в руках противоречивой, но выдающейся личности ХХ века - Горбачева.

Обретение гармонии

- Скажите, как менялись с 60 до 70 лет ваши отношения с миром, ваши взгляды? Не имею в виду возрастные изменения.

- 60 лет мне исполнилось в конце 90-х, которые начинались очень увлекательно и романтично. Моя работа в Москве была самым захватывающим периодом моей жизни. Это постоянные контакты с мировыми лидерами...

Например, мне приходилось завтракать с госсекретарем США Джеймсом Бейкером в американском посольстве. Или идти в восемь утра на чашку кофе к британскому премьеру Джону Мейджору, который специально прилетел из Лондона и пригласил представителей трех балтийских стран, чтобы получить аутентичное представление о том, что у нас происходит. А к девяти он отправился прямо в Кремль знакомиться с Горбачевым и рассказать ему о разговоре с нами...

После эйфории Атмоды в Латвии наступил духовный упадок, пошло скольжение вниз: ухудшилась криминогенная ситуация, происходила гибель банков, ограбление народа как криминалитетом, так и государством. Настроение в 60-летний юбилей было угнетенным. Да и общество оказалось недружелюбным по отношению к своим бывшим лидерам. Я даже на себе ощущал некое давление.

Период от 60 к 70 годам был более ясным и определенным. Я преодолел свои амбиции, успокоился, много от чего отказался. Стал больше внимания уделять своей персоне и своей семье. Эти десять лет были для меня более гармоничными. Поэтому я чувствую себя хорошо, невзирая на возраст.

Когда я спросил жену, помнит ли она, в каком возрасте наш сын стал ходить, она ответила: тебя же никогда не было рядом. А где же я был? Ты был на пленуме, на конференции, на конгрессе в Москве или в Стокгольме.

Уметь жить

- Возможно ли, чтобы наше общество стало если не более интеллигентным, то хотя бы чуть более воспитанным? В обществе надо уметь жить.

- Точно сказано «надо уметь жить»: этому надо учиться. Знаете, я большой патриот своей страны, но полагаю, что путь нашего развития связан с новым государством, составной частью которого мы стали, хотя формально являемся независимой страной. А именно Евросоюзом. Это новое государство вместе с глобализацией представляет для Латвии угрозу языку, традициям, несет с собой прочие проблемы.

Так, к нам не всегда приезжают лучшие люди с Запада, как в советское время не всегда приезжали лучшие с другой стороны. Но у нас нет другой дороги. Нам надо видеть то лучшее, светлое, цивилизованное и культурное, что нам могут дать другие народы. А Европа - колыбель старой культуры, хотя и Европа устала, и ее культура тоже устала.

Но все-таки эта усталая культура скрывает в себе огромные богатства. У нас сейчас появились все возможности до них добраться. Только не нужно лениться.

Я уже говорил латышской прессе, что даже если наступит такой кризис, что у большой части народа больше не будет возможности существовать и жить здесь, то, чтобы не погибнуть, надо, сжав зубы, ехать в те страны Европы, которые предлагают работу и жизнь. Европа ко всему прочему дает еще и разум, я полагаю. Умение думать, планировать. Дает систему - не стихию.

А если уехавший латыш хочет остаться латышом или русский - латвийским русским, или еврей - латвийским евреем, то ему надо это принять всерьез и сознательно планировать, вернется он сюда или нет.

Я считаю, наше государство должно всеми имеющимися силами поддерживать латышскую диаспору в мире, помогая осознанию своей идентичности. Если не деньгами, то морально и духовно. А если оно этого делать не в состоянии, то скажу так: любой ценой оставаться при своей национальности, если тебе грозит гибель, это ложное геройство.

Бросаться на амбразуру только потому, что хочешь быть латышом или русским... во время Атмоды я бы так не говорил. Сейчас говорю. Ибо человек превыше всего. Человек и его дети превыше всего. И если мы сами выбрали жить в Европе, то давайте примем эту Европу полностью и будем жить в ней полноценной жизнью.

Роман ШТЕРН

Источник: www.chas-daily.com