|
Кризис в Латвии — монстр о четырех головах
На мой взгляд, в этом интервью с деканом факультета социальных наук Латвийского университета, профессором Юрисом Розенвалдсом важнее не то, что он говорит о власти, а то, как он характеризует общество. Поскольку из состояния общества следует состояние и власти, и страны в целом.
В отрыве от реальностей
— Чтобы было ясно, в каких рамках мы проводим беседу, сформулируйте, пожалуйста, что это тут у нас за кризис?
— Полагаю, что это всеобъемлющий кризис. И прежде всего структурный. Структурные реформы необходимы. Подушные снижения зарплат и пособий не могут быть бесконечными. Иначе не миновать нам бунта со всеми вытекающими. Безусловно, это и ценностный кризис — в том смысле, что приходиться переоценивать многое из того, что до сих пор казалось приемлемым. Как в отношениях общества и власти, так и в самом обществе. Например, муниципальные выборы в Риге явили возможность преодолеть этническую обособленность. Не думаю, что тут все в порядке, но хорошо, если в момент кризиса это не выпирает. Конечно, первое и очевидное — экономический кризис. Именно он раскрывает ряд системных проблем нашего общества. Также, по–моему, актуален и кризис доверия, который становится все более глубоким.
— А я вот мыслю, что власть у нас мудра и ничего не делает наобум. Только вот в последнее время мне что–то не достает официальной информации, чтобы обосновать мудрость власти.
— Я здесь усматриваю еще и некоторую хитрость власти. Старая ведь схема — сначала ляпнуть нечто такое, от чего все приходят в ужас, а потом предлагать то, что проглатывается как наименьшее зло. Как, например, в случае с изначальными сплетнями о прогрессивном налоге.
Одновременно хочу все–таки сказать: я не уверен, что власть хорошо осознает, что творит. Порой возникает впечатление, что реакция власти инстинктивна. Например, в какой–то момент было заявлено, что бюджет надо сократить на 500 миллионов. Прямая связь времени этого откровения с выборами свидетельствует о том, что власть больше всего озабочена инстинктом самосохранения, Желанием выжить. И отнюдь не в стратегическом плане, а выжить сейчас. Несмотря на то, что прошли уже месяцы с того момента, как мы стали понимать, что дело дрянь. Вот тут я вижу некую близорукость. И потому у меня создается впечатление, что власть настроена на ситуативный успех, что ситуативные соображения берут верх. Не стратегически ведь обсуждается, например, то, что нужно сделать, чтобы удержаться у власти с прицелом на дальнюю перспективу, а — что предпринять, чтобы иметь успех на выборах, которые состоятся через пару недель.
— А почему Латвии никак не удавалось осуществлять официально провозглашенные стратегии внутренней политики?
— Одна из наших проблем — противоречие долженствования и реальности. С одной стороны — должны быть идеалы, то, к чему нужно стремиться. Но наша проблема в том, что мы сделали традицией созидание воображаемого идеального мира. Мы часто становимся в позицию, которая приводит нас к конфликту с реальностью. Классический пример тому — поправки к Закону о высшей школе, которые предусматривают обучение в государственных вузах страны на всех языках ЕС. А на русском — нет. Хотя именно образование на этом языке у нас есть шанс экспортировать. И зарабатывать на этом. Но — долженствование довлеет, и мы говорим: никогда! Дескать, у нас было трудное прошлое. Вот и стратегии в значительной мере не удается осуществить потому, что слишком велик удел этого, не основанного на реальности, долженствования.
— Значит — самосохранение, ситуативные соображения, долженствование вне реальности… Но если бы у меня была власть, то именно во имя ее сохранения, я бы не обращался с социальными системами (образование, здравоохранение) так, чтобы множить презрение к себе и угрозу своему положению. Или вы полагаете, что тут все к лучшему?
— Меня больше прочего волнует то, что я не вижу перед собой человека, который сказал бы: "У меня есть план! Мы не поднимемся за год, мы это сделаем в определенной перспективе". Хотя бы по отношению к тому же образованию. Когда я смотрю на цифры, я вижу их обоснованность, но к этому мне хотелось бы еще иметь четкое видение перспективы. Главная проблема для меня не в том, что мне говорят какие–то неприятные вещи, а в том, что мне не говорят ничего. Вот в чем для меня опасность нынешней ситуации. И как человек, всю жизнь так или иначе связанный с высшим образованием, могу сказать, что не понимаю сейчас, что же будет сделано? Может, нам действительно скажут — будем финансировать лишь приоритетные отрасли. А например, не любимые г–ном Калвитисом социальные науки финансировать не будем. Хорошо, но в таком случае скажите, каковы будут правила игры. Освободите нас от множества ограничений, и мы сможем как–то выжить. Я должен знать, каков план. А я его не вижу.
Свобода и национальный эгоизм
— А в чем причина? То есть — кто виноват?
— Если говорить о системном кризисе, то я вижу, что у элиты большие проблемы. Но также налицо и проблемы общества. Конечно, круг ответственности человека власти больше. Это несомненно. Но в то же время это не то бесчестие, в котором общество не виновато. Корни этого я стал бы искать еще во время нашей песенной революции. Выражаясь схематично, я бы сказал, что одна из причин кроется в очень быстрой смене ориентации политической элиты и общества после того, как свобода в августе 1991 года свалилась нам в руки. Мы не были тогда главными героями. Обстоятельства сложились в нашу пользу, другие о нас позаботились. Изначально Народный фронт все–таки был направлен на определенную консолидацию общества (подчеркиваю — общества). Стремительный переход на распределение ролей в обществе, на обособление, по–моему, были среди причин становления того типа политической элиты, который долгие годы пребывал тут у власти. Во–вторых, настроение — хоть в лаптях, но свободны — связано с недостатком ясного представления о трудностях. Люди не были готовы к тому, что грянуло после. Из этого также выросло недоверие к власти. Проблемы, с которыми мы сегодня сталкиваемся, следуют из нашего отношения, из наших голов. Полагаю, здесь было бы уместно поговорить также о том, что называют политической культурой.
— Если не ошибаюсь, это максима Макиавелли: "Испорченность и свобода до того несовместимы, что испорченные народы не в состоянии освободиться". Мы вроде освободились, так что, надо полагать, не совсем еще испорчены. Но может быть, мы уже достаточно подпорчены, чтобы достойно и себе на пользу распорядиться свободой?
— Я бы сказал, что наше общество принадлежит к тем обществам, которые в своем отношении к чему–либо показывают чрезвычайную противоречивость. Не будем говорить о 90–х, поговорим о настоящем. С одной стороны — у нас большое недоверие к государству и всем институтам власти. Но, с другой стороны, если спросить, кто же должен обеспечивать рабочие места, кто должен заботиться о благосостоянии и т.д., люди смотрят в сторону государства. Здесь люди очень критичны по отношению к государству и гораздо менее критичны по отношению к себе. Менее 16% согласны с тем, что госбюджет составляется ответственно, но более 78% считают, что бюджеты их домашних хозяйств составлены ответственно. Как это соотносится со все растущим числом должников по кредитам? Только ли экономический кризис тут виноват?
— О подобном состоянии общественного сознания следовало бы ответить и нам — тем, кто так или иначе заигрывает с обществом. Не только политикам, но также интеллектуалам (интеллигенции), СМИ…
— Я об этом уже писал и могу повторить, что в данной ситуации общество оказалось дезориентированным. Интеллигенция в том числе. Среди других и родившийся в Риге, выдающийся либеральный мыслитель Есая Берлин в своих знаменитых эссе о свободе писал, что свобода народа и свобода личности взаимно связаны, но не идентичны. Во время песенной революции существовало стихийное согласие между болью народа и чаяниями интеллигенции. Радели за пострадавший латышский народ. Это понятно. Но потом, когда мы обрели независимость, значительная часть интеллигенции вместо того, чтобы обратиться к вечным проблемам либеральной традиции (свобода, толерантность) продолжили ситуацию атмоды. Я не говорю, что латышский народ не надо защищать. Я говорю, что латыши почти что 20 лет доминируют в политической жизни страны, что произошла дезориентация и что слишком мало говорилось о том, что индивидуальная свобода предусматривает также взятие на себя ответственности. Если говорить в плане национального эгоизма — то невозможно отстоять свои интересы, не учитывая интересы других.
Власть и общество
— И все–таки — если бы реальная политика свидетельствовала о том, что с людьми тут считаются, что они этой стране нужны, если бы тут не было закрытой политики, то индивидуумы, небось, ощущали бы себя более ответственными за жизнь страны. Какова картина их вовлеченности сейчас?
— Наш факультет в последние годы брался готовить отчеты о развитии народа. Новый отчет — как раз об ответственности. Не только о политической ответственности, не только об ответственности сверху вниз, а также об ответственности снизу вверх. И о том, насколько люди готовы брать на себя ответственность. Опросы показывают, что главная ответственность возлагается на государство, а ответственность самого человека отодвигается на второй план. Но в то же время 95% жителей Латвии хотели бы сократить государственные расходы. Наверное, во всем мире люди говорят, что государство тратит слишком много. И все–таки — в Финляндии так считают втрое меньше, в Дании — наполовину меньше людей. Даже если предположить, что мы прежде всего имели в виду сокращение бюрократического аппарата, а не других общественно значимых сфер деятельности, это все–таки противоречие. У нас очень велик контраст между тем, что люди требуют от государства, и очень низким доверием к нему.
Плюс к тому же — очень низкий уровень членства в партиях. Один процент. Это в несколько раз ниже, чем в остальной Европе и у наших соседей. А доверяют партиям всего каких–то 5 процентов. Если говорить о членстве не в партиях, а в общественных организациях, которые не занимаются политикой, то там тоже дело пошло вниз. Если в 2004 году примерно 62% говорили — я нигде не участвую, то осенью 2008 года почти 66% процентов заявили, что они не являются членами ни одной общественной организации. Сокращается членство в организациях, занимающихся благотворительностью, помогающих больным и бедным. Также упало членство в правозащитных организациях. И в то же время, если у человека спросить, может ли он что то изменить в обществе, то в Латвии почти 82% говорят, что от таких людей, как они, тут ничего не зависит. Это больше, чем, например, в Польше, Венгрии, России, не говоря уже о странах Северной Европы, где эта цифра ниже 50%.
Если не иметь в виду элиту, то тут образовался некий заколдованный круг — люди не готовы участвовать и не верят тому, что способны что–то изменить, но в своих требованиях к власти они категоричны.
Из опрошенных жителей Латвии 85% чувствуют себя ответственными за семью, 10% — по отношению к соседям, лишь 5% — по отношению к своей волости, городу, жителям всей страны. Безусловно, семья всегда будет человеку ближе, чем остальное общество, но все–таки эти цифры весьма характерны. Уместен вопрос — готовы ли мы к совместной деятельности на благо Латвии?
— Взаимное непонимание власти и общества не пошло на убыль. А может быть, общество и власть в Латвии действительно достойны друг друга?
— Возможно, какое–то объяснение тут прорисовывается при сравнении с Эстонией, где этот процесс пошел по более конструктивному пути, чем в Латвии. В Эстонии становление политической элиты в значительной мере было связано с Тартускими интеллектуалами. В Латвии же политические партии в большей мере создавались как бизнес–проекты.
Кроме того, если оценивать Латвию комплексно, то в начале 90–х тут все–таки довлела этническая идея преодоления печального состояния латышей. На этой идее единение общества невозможно. А другой пока нет.
— Ну и что эта этническая идея в применении к власти существенно изменила в "печальном состоянии латышей"? Здесь она в основном применялась для "лечения" русских.
— Я бы хотел сказать, что те страхи, которые нация безусловно пережила, в известной мере подмяли под себя и здоровые реакции. А после детерминировали не очень–то здоровые реакции. Непроходящая подозрительность, страх, жажда реванша — дескать, мы вам теперь покажем! Это многое испортило. Подобным образом женщина, которую когда–то изнасиловали, продолжает и впредь видеть в любом мужчине насильника.
Как выбраться из энтропии?
— Вряд ли ресурс "мы–они" исчерпан.
— Не думаю, что он исчерпан. На это указывают и попытки ТБ/ДННЛ оживить лозунг "Латыш, не сдавайся!" И, если говорить о нездоровых реакциях со стороны латышей, то сейчас такие же реакции заметны и в русскоязычной среде. Молодые люди, несмотря на то, что у них есть и гражданство и статус, в своих политических поступках руководствуются чувством обиды из–за почти 20–летнего унижения своих родителей, друзей, знакомых. С этим нам еще придется пожить. Но я с большим интересом смотрю на то, что будет в Риге. Если "Центру согласия" удастся держать в известных рамках взрывную энергию Шлесерса, то, полагаю, Рига может стать для латвийского общества хорошим примером того, как надо решать проблемы. Осознавая, что у нас есть общие проблемы — независимо от этнической принадлежности.
— Как же нам выбраться из энтропии?
— Во–первых, я не питаю иллюзий, что это случится очень скоро. Кроме того, если говорить о прошлом, следует помнить, что все наиболее важные решения 90–х годов принимались нами в результате внешнего давления. Сейчас опять наступил момент, когда на нас будут давить, будут заставлять делать то и это. Я надеюсь, что нас все–таки заставят осуществить структурные реформы. И через это надеюсь, что ситуация в экономике постепенно улучшится.
Во–вторых, думаю, что, кризис все–таки станет для всех серьезным уроком. Одним из основных положений демократической теории является взаимное доверие. В Латвии людей, которые считают, что, доверившись другому, они будут обмануты, примерно вдвое больше, чем в Дании и других странах Северной Европы. Наши люди мало общаются. Мало участвуют в делах, не сулящих им сиюминутную выгоду. Но после референдумов все–таки наблюдалась какая–никакая реакция власти. Люди обрели некоторый демократический опыт. Вместе с ним постепенно растет ответственность за выдвинутые в ходе акций требования. Сейчас, если бы кто–то вышел на улицу с требованием повысить зарплату на 30%, то вряд ли это получило бы поддержку общества. Как утопия. Не надо изобретать колесо.
Выход из энтропии апробирован в мире. Это — соучастие. Волшебного решения завтра к обеду я не вижу. Даже такое маленькое сообщество, как латвийское, моментально не повернешь. Нужны терпение и способность влиять долговременно. Не просто отрицание того, что предлагает власть. Выход появится тогда, когда люди осознают две важные вещи. Во–первых, взаимное общение: я ищу людей, которые думают сродни мне, мы дискутируем. Во–вторых, готовность действовать на долгосрочной основе. Если нас не выслушали сегодня, мы придем завтра, послезавтра, через неделю. Не думаю, что это утопия или что то недостижимое.
— Чего от нас, от общества, можно реально ожидать сейчас?
— Могут быть разные сценарии. Один — люди, не видя выхода из положения, прибегают к насильственным акциям. Второе — эмиграция. До депопуляции вряд ли дойдет, но уедут те, которые еще хотят что–то сделать, которые чувствуют в себе силы что–то сделать. Еще один путь я упоминал — путь постепенного благоустройства общества. И в данный момент я считаю — хорошо, что мы в Евросоюзе. Потому что это обозначает хоть какие–то рамки, в которых должна держаться наша политическая элита.
— Поговаривают о протестных бурях, бунте, революции…
— Я бы не отождествлял бунт и революцию. Бунт — это иррациональное извержение. Для революции необходим другой потенциал. Если применительно к ситуации употреблять слово "революция", то оно все–таки содержит какое–то представление о грядущем, какое–то рациональное начало. Бунт слеп в своей иррациональности. Разрушительные последствия его могут привести к росту уровня насилия в обществе, углублению кризиса доверия. Бунт может также спровоцировать закручивание гаек. Думаю, что большая часть общества все–таки предпочла бы воздержаться от слишком резких движений.
Сам я принадлежу к тем, кто отдает предпочтение эволюции, а не революции. Потому что революция всегда чревата непредсказуемыми потерями. В Латвии, по–моему, все–таки имеются предпосылки для постепенной трансформации.
— Проект бунта можно написать — раз, два, и готово. Но пока, увы, неизвестно, кто тут пишет проект эволюции, реальной трансформации.
— Не скажу, что те, кто пишет про осенние бури, ошибаются и порют чушь. Придет время, когда пособия по безработице кончатся. Люди спросят — что делать, как жить? Если у власти не будет ответа — что останется делать
людям?
— Что же при этом является основной обязанностью власти?
— Власть в данной ситуации все–таки обязана генерировать идеи. Мой главный упрек власти не в том, что она там что–то сокращает. Моя главная претензия в том, что я — ни со стороны Сейма, ни со стороны правительства — не вижу представления о том, что же может произойти. Не вижу предложенных обществу вариантов со всеми их плюсами и минусами. Между тем, варианты, которые люди в силах понять, о которых они могут поспорить, это единственная возможность направить общество в конструктивное русло.
Источник: 
|
|
|
|